чем оставили пароход, и счастье французов, что они провели это время в западне.
Несколько бочек пресной воды и ящик с сухарями случайно не были испорчены, и французы утолили голод и жажду.
После этого пора было призадуматься о переправе на видневшийся справа туманный берег.
– Терпение, мой мальчик, – повторял Пьер, оглядывая палубу, – если нам не оставили шлюпок, то мы построим плот. Для этого нам пригодятся реи и доски обшивки, а за бочонками остановки не будет. Только бы не попасть к дикарям на вертел. Впрочем, чему быть, того не миновать. Ты ведь знаешь, Франсуа, что гадалка в Лориане предвещала мне рано или поздно быть съеденным. Ха, ха, ха! Я давно примирился с мыслью, что мои ноги зажарят, как бифштекс.
И бравый моряк, проголодавший две недели и едва не погибнувший полчаса тому назад, хохотал как ребенок.
– К делу, Пьер.
Через минуту работа у них закипела. Пьер работал топором, а Фрикэ пилой.
– Скоро мы оснастим нашу ладью, – говорил по своему обыкновению сам с собой старый моряк, – и в путь. Мы захватим всю провизию, воду, оружие, инструменты; не будет лишней и карта. Затем мы оборвем кусок материи от любого паруса и, кажется, тогда будет все.
– Нет, дружище, ты позабыл о трехцветном флаге. Вот он, – сказал Фрикэ, развернув старый французский флаг.
Через несколько часов плот был на воде. На нем красовалась маленькая мачта, смело торчавшая с обрывком паруса. Затем французы перетащили провизию и, обнажив головы, водрузили свой национальный флаг.
Укрепив с одной стороны плота весло, Фрикэ дал знак Пьеру рубить снасть, державшую их у борта «Лао-Дзы».
– Прощай, наша тюрьма! – воскликнул Пьер.
Плот освободился и плавно понесся вдаль, колеблясь на хребтах волн. К счастью, море начинало успокаиваться. Пьер поставил импровизированный парус и пустил плот в бакштаг.
Скоро глазам друзей представилась чудная картина. Плот вступал в лагуну. Здесь волны замирали, и вода становилась похожа на расплавленный металл. Подковообразная коралловая плотина, которая была так крепка, что могла выдержать любую бурю, служила преградой океану.
Еще пять кабельтов, и плот подошел к берегу кораллового острова.
– Уже четвертый раз я превращаюсь в Робинзона, – сказал Фрикэ.
Захваченные сухари, подмоченные в соленой воде, не могли удовлетворить друзей. Нужно было поискать какую-нибудь живность, так как только мясо могло восстановить их истощенные силы. В то время, когда друзья грустно осматривали побережье, в кустах неподалеку послышался треск.
Фрикэ раздвинул ветви и увидел необыкновенной величины краба. Не будучи ни натуралистом, ни ученым, парижанин, не долго думая, уложил его на месте ловким ударом по спине.
Через несколько минут бедный краб уже знакомился с огнем, перед которым в нетерпении сидели друзья.
– Знаешь, Пьер, – сказал Фрикэ, – ведь обитатели кораллового архипелага любители человеческого мяса.
– Тсс, – шепотом произнес Пьер де Галь.
– Что такое?
– Какая-то черная образина.
Фрикэ обернулся и увидел за кустом высокого, совершенно нагого дикаря, вооруженного копьем. Очевидно, дым и запах жареного привлекли его внимание. При виде двух европейцев он застыл на месте, и глаза его наполнились ужасом.
– Обольстительно хорош, – с хохотом заметил Пьер.
– Синьор, потрудитесь войти, – с иронией поклонился Фрикэ.
– Но на всякий случай оставьте свою алебарду в передней, – прибавил Пьер.
После нескольких минут созерцания дикарь огласил воздух резким гортанным криком и приблизился вплотную к французам.
Его живые глаза с величайшим любопытством, смешанным со страхом, перебегали с одного на другого. Ободренный неподвижностью Пьера, дикарь протянул вперед руку, дотрагиваясь пальцем до его лица, как будто желая стереть с него краску. Убедившись, что ее нет, дикарь бросил свое копье на землю, схватился за бока и начал хохотать. Затем, не ограничившись таким проявлением веселости, он бросился животом на песок и, скорее рыча, чем смеясь, принялся кататься по земле.
– Он немножко фамильярен, – заметил Пьер, – но ничего, веселого характера