туман и темноту, взглядом веселили душу.
– О чем ты думаешь, Фрикэ?! – воскликнул снова Пьер, встряхивая Фрикэ.
– Я думаю, мой друг, о нас… Кажется, мы с тобой довольно постранствовали по свету, имели немало хороших и дурных приключений и все-таки натолкнулись здесь, в грязном Макао, на нечто совсем неожиданное. У меня только что была стычка с шоколадным дворянином Бартоломео ди Монте. И как подумаешь, что этот негодяй – отпрыск великой и сильной расы. Эта желтолицая обезьяна с кривыми ногами, помесь португальца и китаянки, имела, быть может, своим предком Альбукерка или Васко де Гама. Несчастное, худосочное растение, прозябающее в удушающей атмосфере среди подонков и отбросов Востока. Трус, нахал, предатель, – и мне придется драться с ним, с этим славным Бартоломео ди Монте!
Пьер слушал молодого друга с разинутым ртом. На его лице было написано не столько удивление, сколько умиление перед познаниями Фрикэ.
– Знаешь ли, дружище, – сказал он голосом, до смешного полным уважения, – ты стал так же умен, как корабельный доктор, клянусь тысячью штормов.
– Да, я много работал, занимался, – отвечал конфузливо Фрикэ восторженному Пьеру. – Впрочем, в этом, так же как и во всей моей судьбе, заслуга дорогого Делькура.
– Славный малый, – заметил задумчиво Пьер.
– Бедный Делькур! – продолжал Фрикэ. – Если бы не крах, который его постиг, я продолжал бы свое образование и не забрался сюда, в этот грязный притон воров, для вербовки дешевых работников.
– Мы вырвем их из когтей торговцев людьми.
– Без сомнения. Ты, конечно, знаешь миссию, которая возложена на меня: взять этих несчастных, которые прозябают хуже, чем псы, и переправить их в нашу колонию на Суматре, где они будут не рабами, а свободными рабочими.
– Да, если бы они были доверчивее и знали, какая судьба их ожидает, мы бы так долго здесь не торчали.
– Да, бедняки боятся, что их постигнет участь австралийских рудокопов, возвращающихся, большею частью, на гробовых судахnote 1.
– Но теперь, кажется, все улажено, и мы можем выйти в море.
– Завтра, завтра, дружище. Мне надо закончить с этим Бартоломео ди Монте.
– Но пока тебе нечего здесь делать, мы можем уйти.
– Сейчас, Пьер. Мне нужно сказать одному из этих игроков два слова.
Молодой человек подошел к толпе, окружавшей игорный стол, и оставил Пьера де Галя наблюдать интересное зрелище.
Под волшебным светом бумажных разноцветных фонарей, развешанных на потолке разными причудливыми фигурами, волновалась разношерстная толпа всех цветов кожи. На грязном столе шло адское макао, эта азартнейшая из азартных игр.
Богатые китайские коммерсанты из самых отдаленных провинций и даже с острова Гайнана специально приезжают в это Монте-Карло крайнего Востока, чтобы проиграть несколько сотен золотых тэлиnote 2.
Между желтыми лицами граждан Небесной империи виднелись индусы, негры, малайцы и европейцы, загорелые, почти черные, как актеры в мелодрамах, изображающие убийц. Банкомет, шестидесятилетний китаец с седой и жидкой косичкой, отвислыми губами и руками обезьяны, кидал карты, засаленные, как передник кочегара. После каждого тура он осматривал ставки ястребиным взглядом, ловко загребал проигрыши и со вздохом отсчитывал фунты и тэли немногим счастливцам.
Кучка денег банкомета быстро росла. Настолько быстро, что один американский капитан, опустошив свой кошелек, закончил тем, с чего ему следовало начать: он стал присматриваться к рукам банкомета. После четверти часа наблюдений он бросился на китайца.
– Каторжник, шулер, вор! – закричал он так, что стекла веранды зазвенели.
Затем, схватив банкомета за косу так же спокойно, как хватал смолистую снасть корабля, он встряхнул его и, не обращая внимания на вопль испуганного китайца, распорол его балахон карманным ножом.
О чудо! Сотни семерок, восьмерок и девяток высыпались из складок платья китайца, к величайшему негодованию игроков, которые думали, что имеют дело с честным банкометом.
Этот короткий акт правосудия закончился полным скандалом: все бросились на деньги, и началась