общая потасовка.
Фрикэ, с грустью наблюдавший эту жалкую сцену, вдруг почувствовал острую боль в плече. Он обернулся и увидел Бартоломео ди Монте с поднятым ножом, пытавшегося воспользоваться удобной минутой, чтобы избежать дуэли.
Фрикэ быстро схватил португальца за руку и так сжал, что тот отчаянно закричал:
– Простите… синьор! .. Вы мне сломаете руку.
– Негодяй, тебе недостаточно, что ты меня обокрал, ты хотел еще убить меня из-за угла, как трусливый шакал!
– Простите, я вас едва задел, да и то потому, что меня нечаянно толкнули. Простите.
Фрикэ разжал пальцы, высвободив онемевшую руку португальца.
– Желтая макака, – сказал, смеясь, молодой человек, – я мог бы раздавить твою голову пяткой, но мне это противно. Вон отсюда, и живей!
В эту минуту к Фрикэ протолкался Пьер де Галь.
– Стоило ли оставаться, чтобы иметь дело с такими мошенниками? Сильно тебя ранила эта обезьяна?
– О, пустяки, небольшая царапина.
– Ну, в таком случае, идем из этого вертепа, а завтра в путь.
Друзья покинули игорный дом, еще не затихший после скандала, и направились в свою гостиницу. Найти ее было нелегко. Нужно быть моряком, чтобы ориентироваться в лабиринте узких переулков, которые скорее похожи на галереи водостоков, чем на улицы. Они переплетаются между собой, карабкаются на горы, опускаются в овраги и наконец теряются среди китайских лачужек, разбросанных без всякого порядка.
Основанный в 1557 году португальцами, Макао лежит на самой оконечности полуострова. Он насчитывает до двухсот тысяч жителей, из которых только семь тысяч европейцев. Часть города, где живут последние, представляет из себя крепость с пушками, повернутыми во все стороны.
Фрикэ и Пьер бродили по этим переулкам и только к рассвету добрались до дома.
В то время, когда они входили, мимо прошли две темные фигуры.
– Клянусь брюхом тюленя, – вскричал Пьер, пристально всмотревшись, – это тот самый американец, который вздул шулера, и португалец, который хотел тебя убить!
Наутро друзья отправились в «Баракон», как называется здание китайской эмиграции. Некогда это здание было монастырем иезуитов, теперь же служило перевалочным пунктом для бедных кулиnote 3.
Первым навстречу французам попался португалец Бартоломео. С удивительным бесстыдством он подошел к Фрикэ и с подобострастием стал расспрашивать о здоровье. Не получив ответа, негодяй удалился, делая отвратительную гримасу, которая должна была изображать улыбку.
– Прощайте, синьор, – говорил он, уходя, – будьте здоровы. Надеюсь, что вы никогда не забудете вашу встречу с Бартоломео ди Монте.
Пьер де Галь и Фрикэ, не обращая внимания на слова португальца, вошли к главному агенту эмиграции.
Жилище его было убрано с безумной роскошью, в которой европейский комфорт спорил с богатством Востока. Но едва вышли за дверь кабинета в коридор, как все изменилось.
Тут начиналось царство нищеты и голода. Бедные, оборванные китайцы, в течение целых суток не имевшие щепотки риса во рту, покорно ожидали решения своей участи. Они с унынием, гонимые неумолимым голодом, покидали зеленые берега Небесной империи, как будто чуя, что больше их не увидят.
Действительно, из десяти тысяч китайцев, которые ежегодно покидают Макао и уезжают в Калао, из пяти тысяч направляющихся в Гавану после закрытия Сан-Франциско, – добрая половина не возвращается совсем, и очень многие совершают обратное путешествие на кораблях-гробах.
Лучшая участь постигает работников, которые уезжают на плантацию французских колонистов в Суматре: там на них не смотрят, как на рабов или вьючных животных, а главное, никогда не лишают свободы, в то время как в английских и испанских колониях рабочие попадают в вечную кабалу.
Она, собственно, начинается с первого дня поступления китайца в «Баракон». Его кормят несколько недель и записывают это в счет; хозяин берет его в работники, и чудовищные комиссионные деньги вычитаются из будущего жалованья китайца; болезнь или малейшая неточность в работе наказываются крупными штрафами из скудного жалованья, и несчастный, работая, как