Ты, может быть, только ускорил, но не вызвал ее. И вот что приходит мне в голову. Не связан ли со всем происходящим шоколадный дворянин Бартоломео ди Монте? Ты припоминаешь его последнюю угрозу?
– Как же, очень хорошо помню эту обезьяну с безобразной улыбкой, когда он что-то кричал нам вслед. Если мне придется снова побывать в Макао, то вряд ли он будет когда-нибудь улыбаться.
– Кроме того, – прибавил, ворочаясь, Фрикэ, – положение наше не самое удобное: у меня болят все кости.
– Бедный мальчик, – с состраданием взглянул на товарища Пьер, – сразу видно, что ты первый раз в такой передряге. В молодости мне часто приходилось иметь дело с пеньковыми шнурочками. Терпи и утешайся тем, что бандиты нас не разлучили.
В это время брезент, закрывавший трап, открылся, и в каюту проник свет. Через минуту по трапу спустился молодой китаец с огромной дымящейся чашкой рисовой похлебки, в которой плавали ломтики сомнительного мяса.
– Ба! – вскричал Фрикэ. – Нам падает манна с неба.
– Молчать! – вдруг раздался грубый голос в каюте.
Это был часовой, который пришел вслед за китайским мальчиком.
Поваренок, дрожа, поставил миску, набрал полную ложку похлебки и поднес ее к лохматой физиономии Пьера.
– Проклятие, – вскричал тот, – долговязый бандит хочет дать мне кормилицу! Мне, Пьеру де Галю, старому боцману фрегата «Молния» и патентованному первому рулевому! Никогда!
Китаец, видя такой энергичный отказ, поднес ложку ко рту Фрикэ. Тот, превозмогая отвращение, сделал несколько глотков.
Увидя это, бретонец смирился и позволил себя накормить.
– Так и быть, – покорно шептал бедняга, протягивая губы вперед, когда мальчишка подносил к нему ложку с похлебкой.
Когда окончился скудный завтрак и китаец унес свою миску, Пьер де Галь подозвал часового и обратился к нему с речью на каком-то фантастическом языке, который должен был считаться английским.
– Хотя вы и порядочный мошенник, – начал он, – но все-таки матрос, значит, должны знать, что моряку после еды нужна порция табака за щеку.
Американец выслушал и безмолвно отошел в угол.
– Животное! – выругался Пьер де Галь. – Хорошо, мне не придется завязывать узелок на память для того, чтобы рано или поздно заставить тебя плясать под свою дудку.
Пятнадцать смертельно томительных дней протекло, не принеся ни малейшего облегчения в судьбе заключенных. Единственным утешением для Пьера был сюрприз, сделанный маленьким китайцем: он незаметно сунул моряку пакет с табаком.
– Бедный юнга, – говорил Пьер, – невесело твое житье на этом проклятом пароходе, судя по синякам, которые украшают твою рожицу. И несмотря на это, ты все-таки остался добрым малым.
Моряк схватил зубами драгоценный пакет и после нескольких минут самых нечеловеческих усилий раскрыл его и заложил за щеку гигантскую дозу табаку.
– О прелесть! – шептал он, захлебываясь от восторга. – Ведь это бархат! Бедный Франсуа, как жаль, что ты не понимаешь в нем вкуса!
– Да, старина, я не нахожу в этом удовольствия, но я отдал бы день жизни за несколько глотков чистого воздуха. Без этого моя голова расколется на части.
– Не отчаивайся, чем-нибудь все это да кончится.
Прошло еще два дня, и Пьер де Галь стал серьезно беспокоиться о здоровье друга. Наконец на третий день в их каюту вошел капитан парохода.
– Я полагаю, – начал он без всякого предисловия, – что вам здесь довольно скучно.
– Нет, ничего, – ответил иронически Пьер, – а вам?
– Дело идет о вашем освобождении. Я не буду тратить слов, ибо вы знаете, что время – деньги.
– Что нужно от нас? – спросил Пьер.
– Вот что, – ответил американец, больше обращаясь к Фрикэ, – вы должны продать мне китайцев. Они мне нужны. Акт перепродажи будет составлен на французском и английском языках. Вы его подпишите…
Пьер де Галь и Фрикэ застыли, потрясенные этим бесстыдным предложением.
– К сожалению, – продолжал бандит, – состояние моих финансов не позволяет предложить вам высокую цену, но все-таки вы получите пятьсот долларов, то есть две тысячи франков. Конечно, эта цифра гораздо меньше той,