столь скучным делом. Деятельный и предприимчивый по натуре и влекомый к тому же свойственным молодости духом авантюризма, он отправился в Вест-Индию. Я обожала истории о его молодости, и он с удовольствием их рассказывал. Я забиралась к нему на колени, склонив головку на его плечо и ощущая тепло его сильного тела, его сердце билось рядом с моим, и я, затаив дыхание, слушала воспоминания отца о том, как он стал пиратом и как в конце концов приобрел «Источник». Так называлась наша плантация на Ямайке. У нее имелась собственная торговая марка, на которой было изображено что-то напоминающее плакучую иву. Клеймо с этим знаком стояло буквально на всем, его вырезали даже над дверью нашего дома.
Помимо «Источника», отцу принадлежал также завод по очистке тростникового сахара и мелассы , на котором обрабатывалась продукция не только нашей, но и многих других плантаций, чьи хозяева доверили отцу ее переработку и сбыт. Живя в Бристоле, он большую часть времени проводил там и зачастую возвращался домой только поздно вечером.
Роберт научил меня читать, а письмо и счет я освоила в отцовской конторе. Тетрадками мне служили накладные, счета, судовые журналы и регистры. Помещение было маленьким, но теплым, с круглым окном, похожим на иллюминатор и выходившим на доки. Воздух был пропитан запахом кипящего сахарного сиропа. Он проникал повсюду, прилипал к волосам и одежде и, казалось, въелся в сами стены.
Я садилась за заваленный бумагами письменный стол отца и с усердием принималась переписывать бухгалтерские документы, аккуратно проставляя против каждого наименования цену и общую стоимость. Эти занятия проходили обычно по утрам, а ближе к полудню отец бросал взгляд на мою перемазанную чернилами рожицу и с улыбкой говорил, что на сегодня довольно. Его ждали серьезные дела: встречи с капитанами и сделки с другими торговцами. Я покидала контору, пробиралась на склад и, набрав полные карманы колотого сахара, отправлялась на поиски Уильяма.
Уильяма я знала всю свою жизнь. Его мать, Мэри, была моей кормилицей. Я прожила на ее попечении лет до трех или четырех, прежде чем меня снова забрали домой, как подросшего щенка. К тому времени отец, должно быть, совсем оправился от потери жены, потому что окружил меня заботой и вниманием. Не припомню ни одного случая, чтобы он всерьез на меня рассердился или наказал. Он был всегда добр и ласков со мной и потакал всем моим прихотям. Предоставленная самой себе, я росла своевольной и дерзкой, водилась с портовыми детьми и была участницей всех их проделок.
Я никогда не испытывала недостатка в товарищах по играм, ведь доки и суда у причалов притягивают детей так же, как мясной ряд мух. Я была заводилой среди сверстников, что в немалой степени объяснялось содержимым моих карманов, обычно набитых кусочками белого рафинированного сахара или темного мусковадо .
Мальчишки почему-то называли его имбирем и при встрече первым делом интересовались: «Принесла имбирька, Нэнси?» Предметом для развлечений нам служило все, что попадалось на глаза: груды бочек, на которых мы играли в «короля горы», штабеля досок и бревен, бочарные обручи и клепка, сети и канаты. Уильям был нашим капитаном, его слово было законом. Я же считалась его первым помощником, и наша «пиратская команда» с утра до вечера носилась по городу, промышляя по мелочи, где что плохо лежит.
Уже тогда я твердо знала, чего мне хочется, и была преисполнена решимости претворить свои мечты в жизнь. У отца в отношении меня никаких конкретных планов не имелось. Само собой подразумевалось, что рано или поздно мне подыщут жениха и выдадут замуж. Я собиралась избавить отца от этих хлопот, потому что сама выбрала себе будущего мужа. Уильям, без сомнения, станет капитаном, как и его отец, а я буду ему верной женой. Мы поклялись в вечной любви и скрепили клятву кровью, проколов для этого иголкой подушечки больших пальцев и смешав нашу кровь. Он будет бороздить моря и океаны, а я всегда буду рядом.
Таково было мое решение, и, даже став старше, я не видела оснований его менять.