рукой горла. Рубиновое ожерелье все еще оставалось у меня на шее. Нащупав замочек, я расстегнула его и положила драгоценность на стол.
— Ты должна от него избавиться. Эти камни тоже обеа. В них заключена твоя смерть. Я видела и знаю, когда, где и как это случится. Если ты останешься здесь, он заставит тебя выйти за него замуж. А потом убьет…
— Что же мне делать? Я не могу избежать этого замужества. Во-первых, брат не позволит, во-вторых, Бартоломе пустит по миру всю мою семью, если я отвечу ему отказом. У меня нет выхода.
— А вот тут ты ошибаешься. Слушай меня, и слушай внимательно!
Предложенный Филлис план показался мне дерзким и рискованным, но вполне осуществимым. С жаром обсуждая его, я с восторгом ощущала, как легко становится у меня на душе — пожалуй, впервые за несколько месяцев. Минерва интуитивно почувствовала мое изменившееся настроение и приветствовала эту перемену широкой, открытой улыбкой — такой же, как в те счастливые дни, когда мы бок о бок скакали верхом сквозь лесные заросли и бездумно плескались обнаженными в горных реках и заводях.
Я слово в слово исполнила все наставления Филлис. Все, за одним исключением: я так и не смогла заставить себя избавиться от рубинов. Сейчас я горько сожалею о своем безрассудном поступке. Мне следовало прислушаться к умудренной годами и опытом женщине и выбросить камни в болото по соседству с телом Дьюка. Было в них что-то сатанинское, как и в их предыдущем владельце. Последующие события показали, что Филлис была права. И в этом, и во многом другом.
А ведь я и сама кое-что видела: недаром серьги в ладони показались мне каплями крови. То было предзнаменование, только я в тот момент не сочла его таковым или просто не пожелала истолковать должным образом. Рубины были баснословно ценны, и отказываться от них было бы неразумно. В час нужды они еще могут пригодиться. Вспомнились мне и слова бразильца:
«Я питаю особое пристрастие к драгоценным камням. Они не ветшают, не тускнеют и не теряют в цене. Их легко унести, спрятать и держать при себе, и они никогда тебя не подведут».
Незаметно от Филлис я забрала ожерелье со стола и спрятала в поясной кошелек вместе с сережками. Потом мы с Минервой переоделись в мужское платье и незадолго до рассвета покинули плантацию. Томас ехал впереди, показывая дорогу, а мы следом за ним. Филлис на вьючном муле замыкала процессию. Мои седельные сумки раздувались от золота и серебра. Я без зазрения совести выгребла все содержимое сейфа в конторе, посчитав эту операцию справедливой компенсацией за свой фактический отказ от наследства. Там же я обнаружила два письма: одно было адресовано мне и надписано хорошо знакомым с детства почерком, другое содержало упомянутое Дьюком послание отца, в котором подтверждались мои права на владение «Источником». Первое я спрятала на груди, с тем чтобы прочесть позже, на досуге, а ознакомившись со вторым, уже не стеснялась и не оставила Джозефу даже медного фартинга .
Пускай считает, что мы с Дьюком ограбили его и вместе сбежали, и вообще думает что угодно, — мне на него наплевать! Все равно ему в жизни не догадаться, где меня искать.
Мы решили присоединиться к маронам.


ЧАСТЬ IV
СРЕДИ ИЗГОЕВ

16

К восходу солнца мы оставили плантацию далеко позади и поднялись довольно высоко в горы, откуда открывалась великолепная панорама раскинувшейся внизу равнины. Квадратные делянки сахарного тростника сжались до размеров носовых платочков, а господский дом и окружающие его постройки казались нагромождением детских кубиков. Не желая рисковать при свете дня, Томас свернул в лес, и дальнейший путь мы продолжали под сенью узловатых и причудливо изгибающихся горных сосен, обильно произрастающих на восточных склонах гряды.
Чем дальше мы углублялись в горы, петляя по едва заметной тропинке, тем глуше и первозданней становилась окружающая местность. Нам часто попадались большие осыпи красного глинозема, перемешанного с валунами и обломками скал. В таких местах следовало соблюдать сугубую осторожность: рыхлая, еще не успевшая